Непонятные потомки
Нынешнему поколению родителей гораздо сложней с детьми, чем предыдущему. Не то чтобы нынешние дети какие-то особенно ужасные или представляют собой предвестников новой расы – ничего похожего: обычные дети, в меру проказники, в меру лентяи, все поголовно очень талантливые, сообразительные и вообще прекрасные.
Не в этой, конечно, области затруднение. Родители нынешних родителей жили в том же приблизительно мире, что и их дети; а нынешние дети живут в принципиально ином.
Переменилось буквально все. Начинка детских голов, например. Детская классика, общая для меня и моей бабушки, Чуковский всякий и «Сорок четыре веселых чижа» Маршака с Хармсом, если и встречается в природе, то только за счет каких-нибудь прародителей, которые крепкими еще голосами читают эту явную ахинею снисходительно улыбающимся потомкам. Потому что потомки – во власти компьютерных образов и утопических миров вроде Хогварда или Срединного мира (кажется, нигде не ошибся).
Близкое детское окружение также совершенно переиначено. Место дворовой культуры со строжайшей системой ценностей, четкой детской иерархией и особыми играми, с междворовыми войнами и ритуалами приобщения к взрослым ценностям заняла какая-то синтетика в форме домашнего-школьного воспитания, в котором основную, а порой и единственную роль играют взрослые. Прежде героями были дворовые лидеры – сегодня кинематографические иконки. (У нас, к примеру, во дворе безудержным авторитетом пользовались молодой уголовник по кличке Хрюша, добрейшей души человек с обостренным чувством справедливости, сильный как слон; другим авторитетом слыл родной брат вратаря московского «Локомотива», венгр по национальности.)
Во дворе на сегодня остались разве что деклассированные дети, которым – просто в силу однородности состава – не по силам установить полноценную структуру авторитетов, из-за чего нынешний двор стал местом банального и беспредельного насилия. Игры же типа классиков, лапты, салочек, пряток и прочих, немыслимое множество которых входило в обязательный курс обучения детей дворовой жизни, канули в Лету: их место прочно заняли игры компьютерные на разнообразных носителях – от мобильного телефона до игровых автоматов в ближайшей палатке.
Изменились и дальние окрестности детского мира. Московский подросток и предыдущего, и предпредыдущего поколения всякий выезд в иной район города воспринимал как испытание на прочность, бывал готов к жестокой драке и уж по меньшей мере к перебранке; сегодняшний перемещается с легкостью, поскольку уровень насилия и в «родном» дворе, и за его пределами в общем одинаков, и чужаки преследуются с той же жестокостью, что и свои.
Друзья в иных районах у предыдущих московских детей были редкостью и почти всегда следствием родительских контактов; современные подростки, вовлеченные в общение через современные средства связи, мало различают товарищей по районам, а иногда даже и по странам. Вообразить себе тесную дружбу подростка 1980-х годов с кем бы то ни было в Португалии просто невозможно, а вот пожалуйста: 15-летний сынок моего университетского приятеля что ни день общается с португальской подружкой и не находит в этом ничего необычного. Хорошо хоть, что они познакомились в Испании, где оба были с родителями на отдыхе, а могли бы и вообще никогда не видеть друг друга живьем. Впрочем, почему я говорю «хорошо»? Бог весть.
Все это к тому, что, выходит, поколениями наработанные способы общения с детьми, принципы воздействия на их так называемые неокрепшие души да и вообще – понимание детских потребностей и чаяний более неактуальны. Странное положение, когда в некоторых вполне взрослых областях жизни дети чувствуют себя существенно уверенней, чем их родители, постепенно ведет к утрате родителями всякого авторитета. Тем более что современный порядок вещей позволяет детям невообразимо рано обрести материальную независимость от предков.
Чего ж делать-то? Угнаться за потомками в освоении новых знаний по физиологическим причинам трудновато, а все остальное как-то устарело… Да, а еще отсутствие преемственности в воспитательных методиках заставляет задуматься о благополучии собственной старости.
Эсхатологическая-то картинка получается! Уповать остается только на то, что даже эти дети – все-таки люди, и им, кажется, все еще свойственно любить своих бессмысленных предков – то ли по привычке, то ли еще почему.
Любовь – вечное чувство.
