Продавец госуслуг командовать не вправе
Первый день QR-кода на транспорте в Казани вполне ожидаемо ознаменовался транспортными трудностями. Самое смешное, что код этот, призванный предотвратить распространение коронавируса, на деле лишь помогает ему распространяться. На входе в метро и в автобусы сразу же возникли очереди из-за проверок QR-кода. В них, конечно, никакой дистанции не соблюдается. Вестибюли метро и автобусные остановки тут же обращаются в рассадники инфекции.
Ну и, конечно, эффектом введения кодов стал резкий рост озлобленности и конфликтности среди пассажиров и работников транспорта. Эта конфликтность постепенно превращается в политическую проблему. Пока она регионального уровня, но проблема эта вполне может выбраться и на федеральный уровень. Корень озлобленности в довольно любопытном сочетании нескольких факторов, которые, сходясь вместе, порождают острое недовольство.
Во-первых, ограничительные меры, такие как локдаун, самоизоляции и эти самые QR-коды показали свою неэффективность в борьбе с инфекцией. Локдаун весны 2020 года: в апреле в среднем 1110 заражений в неделю, в мае, когда его сняли, - в среднем 8900 заражений в неделю. QR-коды в Москве летом 2021 года – в среднем 10800 заражений в неделю в середине июня и 24500 заражений в неделю в середине июля, когда его отменили. Если бы ограничения были эффективными, то они давали бы результат сразу и снижали уровень заражений ниже, чем до введения. По нашей же статистике – все наоборот.
Во-вторых, ограничения наносят ощутимый экономический ущерб и создают множество неудобств для людей в повседневной жизни. Многих же лишают работы, заработка и средств к существованию.
В принципе, уже этих двух факторов достаточно для того, чтобы возникло недовольство, ищущее политическую форму для выражения. Но есть еще один фактор.
В-третьих, с чего это вдруг власть озаботилась общественным здравоохранением в такой непредставимой ранее степени? Предшествующая политика сводилась к тому, чтобы общественное здравоохранение как можно в большей степени свести к платной, частной медицине. В общем, это удалось. Теперь расходы на медицину, которые в 2019 году составили около 3 трлн рублей, в основном финансируются за счет обязательного медицинского страхования (фонд ОМС в 2019 году выделил 2,2 трлн рублей или 73% от общих расходов на медицину; остальное за счет региональных бюджетов), который взимается с зарплаты в размере 5,1%. Региональные бюджеты в основном складываются из налогов на доходы физических лиц. Теперь медицина в России почти целиком оплачивается из нашего, народного кармана. Так в чем проблема? Раз мы платим за все, то это наше дело – лечиться или нет, предохраняться или нет.
Или, можно поставить такой вопрос, коронавирус заставляет государство тратить свой бюджет на медицинские цели, а правительство этого очень не хочет? Так надо понимать внезапно возникший сильный интерес государства к общественному здравоохранению?
Вообще, это выглядит очень странно и отмечено не только мной: государство многими годами старалось превратить социальные сферы в бизнес, коммерциализировать и монетизировать их, а теперь вдруг так озаботилось здоровьем общества, что прямо кушать не может. Это противоречие, не находящее однозначного объяснения, порождает неопределенное, но явное ощущение подвоха, обмана, что только распаляет недовольство.
Я бы добавил еще один фактор. В-четвертых, серьезным фактором возникновения недовольства выступает любопытная убежденность властей, как региональных, так и федеральных, в своем праве декретировать ограничительные меры, никого не спрашивая, и ни с кем не советуясь. Тут возникает вопрос: по какому такому праву вы непосредственно вмешиваетесь в нашу личную жизнь?
Право это должно быть фактическое, а не формальное. Вот, к примеру, Советская власть активно вмешивалась в жизнь своих граждан, но при этом имела на это фактическое право, поскольку давала своим гражданам очень многое: образование, работу, жилье, ту же медицину. И вообще, Советская власть декларировала, что человек для нее имеет ценность и своей политикой это подтверждала. Хотя, конечно, люди для нее были солдатами, если по существу.
Отношения действующей власти (как-то вот пока не появилось общепринятого термина) с людьми кардинально отличаются от советского периода. Власть почти ничего людям не дает, и не хочет давать, и даже не декларирует это. Купить в порядке приобретения госуслуг можно много чего; это весьма удобно и было даже признано в качестве одного из пунктов общественного договора. Только вот из отношений типа «продавец-покупатель» не вытекает фактического права указывать, как нам жить. Вот если бы выдавали нам паек, обмундирование и казарму, то имели бы право командовать: «Смирно!» и «Равняйсь!». А раз не выдаете, то и прав командовать нету.
В этом вопросе надо понимать природу своей власти и считаться с ней. Власть в России признается общественностью, если кратко, как власть администратора, занятого техническими вопросами и не посягающего на личную особость. Другие отношения – это другой общественный договор на других условиях. Попытки же односторонне нарушить сложившийся договор всегда оканчиваются плохо. Надо помнить старую истину русской истории: царь силен мнением народным.
