После выходных на Байкале...

Гумилёв, въезжая в Рим, читал Горация. А может, не в Рим, а в Катманду, и не Горация, а Тацита. Не помню. Главное, что ему было пофиг, какие там исторические красоты за бортом.

Вот и я :) - выходные на Байкале провёл у палатки, с блокнотом. Решал непосильную задачу: то ли всё разумное действительно, то ли всё действительное разумно. Пришёл к выводу, что ни фига не разумно, но, к сожалению, действительно. Заодно разрешил несколько мировых проблем, но это уже интимное. Всё остальное время жрал, обсуждал проблемы древнеегипетских бальзамировщиков, дискутировал на тему "Карлсон против Гарри Поттера" и уклонялся от фотоаппаратов, чтобы не остаться в веках уродом с жутко обожжённой уксусом рожей (руки мои корявые). Надо сказать, никто и не стремился меня запечатлеть (и я их прекрасно понимаю!), так что пришлось даже немного размякнуть, попасть под руку нашим папараццам и всё-таки остаться в веках.

Но, видимо, есть в этом Байкале какая-то титская сила: вышел на гребень горушки, сел на камень - и меня пробрало до печёнок. Сам не пойму, что это за чувство. "Космическое" или там "единство с природой" - это всё чушь, требуха. Просто вышел на гору - и почувствовал... Ну, почти Вселенную почувствовал. Может, это память о давних, ещё детских походах по Байкалу, может, ещё что-то, но - факт. Стоило подняться на тридцать метров - и ты уже немного другой.

Гребень горы (не скалы!) - это немного сухой земли и жёсткой травы. Остальное - серые плиты в лишайных пятнах. Они как ступени - вверх поднимаешься, собственно на землю и не ступая. Пологим склоном гора - то есть гористый мыс, справа ограждающий бухту - спускается в распадок, маленькую долинку, где стоят палатки. Дальше, метров через четыреста, долина загибается и превращается во второй мыс, гораздо круче того, где сижу я. (Что-то меня пробило...) Чем выше, тем больше торчит из него каменных гряд. По самому верху растут деревья - отдельными островками и рощицами. Долина полумесяцем берега выходит к Байкалу: серо-коричневая земля, даже не земля, а смесь мелких камешков с землёй. Я не специалист, но эта почва всегда вызывает из памяти слово "суглинок". Земля покрыта короткой травой - как шерсть, только без подшёрстка. У воды она обрывается крохотным уступчиком и продолжается узким - метра три - пляжем, который тянется почти по всей длине бухты. Дальше - Байкал. Сине-серая, а при ветре серо-синяя бухта огорожена, как рогами, двумя мысами. И прямо впереди - четыре километра - другая гора смотрит на тебя крутым хребтом. Она как бы замыкает бухту: как будто смотришь на большое горное озеро - такие я видел в детстве, в кино про индейцев. Но это не озеро, а пролив Ольхонские ворота. Слева - отсюда не видно - остров Ольхон загибается; там начинается Малое Море - часть Байкала между островом и материком. Напротив пролива - тоже не видно - в материковом береге (блин, куда меня несёт?) Сарминское ущелье. Из него иногда вылетает Сарма - ветер, в который если попадёшь, то маловероятно, что кому-то потом об этом расскажешь. Справа края Ольхона тоже не видно из-за других мысов. Наша долина небольшая - полкилометра в ширину и стололько же в глубину. Я стою на вершине правого мыса. Слева от меня склон пологий, там плиты - ступени. Справа - крутой, он обрывается в соседнюю бухту. Камни торчат из него, как надгробия на старом еврейском кладбище в Иерусалиме (блин, вот это приход!...) - того, самого почтенного для иудеев всего мира, кладбища, на котором хоронят уже шестой, что ли, слой... Только в Иерусалиме, наверное, сухо, жарко и хочется сразу устроиться на этом самом кладбище, потому что жить там решительно невозможно. А здесь ещё ничего, терпимо, несмотря на жару (между нами, туарегами, это и не жара вовсе, а лёгкая прохлада). Ещё и ветерок веет. Правда, ветерок может без предупреждения превратиться в Култук - тоже вид ветра - и запросто сдуть тебя в Байкал, но нам повезло. Не превратился, хотя один раз попытался. Между камнями - кручёные колючие кустики, даже с виду жёсткие. Настоящая спираль Бруно, только живая. По камням можно спуститься до самой воды, а можно и не спускаться - чего я там не видел? Мне и отсюда открывается хороший вид. Если повернуться спиной к Байкалу, то у начала долинки, метров за двести отсюда видны два больших турбазовских дома - там селят тех, кто с детьми или с деньгами. Ближе к воде стоят синие палатки - там обитают те, кто попроще - вот я, например. У самой воды стоят несколько лодок и катамаран. С противоположной стороны бухты в берег упёрся рыбацкий сейнерок (а как его ещё назвать? Сейнер, только небольшой), с нашей - у воды стоит маленький деревянный домик. Это баня. Дверь, прямо - маленький предбанник (четверым просторно, шестерым уже не очень). Дверь направо - в парилку. Дверь прямо - в Байкал. Вначале тебя лупят двумя вениками - пихтовым и берёзовым - потом ты добираешься до воды... а потом блаженство. Земля начинает качаться, и на плотик, зачаленный около бани, выползаешь на карачках. Лучше немного полежать - я, в конце концов, не моряк и ходить, когда всё вокруг плывёт и кружится, не обучен. Потом можно повторить - и так раз шесть, а то и восемь, совершенно нечувствительно, хотя в городе - два захода в парилку - и хватит. Потом к костру выходишь бодрый и весёлый. Но как только пригреешься - начинается такая зевота, что чувствуешь себя членом скульптурной группы "Самсон, раздирающий пасть льву" - причём ты в роли не Самсона.

Самые стойкие остаются у костра и орут песни - чем дальше, тем меньше слов они помнят и тем дальше от мелодии поют. А мы люди простые, мы идём спать. И так, братец ты мой, там спится! Три часа сна - и ты с удивлением понимешь, что выспался. Потом - чай и дискуссия об Одиссее. Ну, у некоторых - чай, у некоторых кой-чего покрепче и - как в американских фильмах про скорую помощь: "Мы его теряем!". Потом некоторые совсем переселяются в "Кин-дза-дзу" и окончательно переходят на чатланский язык. А потом - домой.

И ни четырёхчасовая дорога, ни чужой скандал на обратном пути, который, казалось, отравит всё, что можно отравить, ни то, что на природу был выдернут прямо с работы, то есть без плавок и зубной щётки, не портят настроения. Нет, что ни говори, жить, сударь ты мой - можно!