Марина Свинина: Я могу общаться и с Пушкиным, и с Христом

Лицо человека — дверь в пространство его души. Как часто эта дверь бывает закрыта, как часто чувствуешь за ней пустоту, как часто видишь человека и не видишь — Лица. Вместо него… Маска.

В Иркутске в выставочном центре им. В. Рогаля проходит фотовыставка «Друзей моих прекрасные черты» мэтра иркутской фотографии Марины Свининой. Название выставки символично. С одной стороны, кроме фотографий в экспозиции есть работы друзей фотографа — иркутских художников Бориса Десяткина и Анатолия Погребнова, графика Валерия Мошкина, Светланы Гаращук, Яны Лисициной и других авторов. С другой, главные герои выставки — плеяда творческих людей Иркутска — актёров, поэтов, художников. Почти все они тоже друзья Марины Свининой.

Охотница за масками

— Судя по вашим работам, лица простых людей вас не очень привлекают. Другое дело — актёры. Причём вы их снимаете во время игры. Чем вас так пленили маски?

— Снимать актёров — это очень интересный процесс. Человек, как правило, носит всего одну маску на протяжении всей жизни. И играет всего одну роль. Актёр же проживает тысячи жизней, создавая образ за образом. По сути, репетиция спектакля — это таинство, где рождается новый человек.

— На выставке представлены работы, которым по 20 лет. Изменился ли ваш взгляд на героев? Или всё осталось по-прежнему?

— Если бы мне показалось, что портреты со временем увядают, то я не стала бы их показывать. Несмотря на время, они эмоциональные, отражают суть тех, кто на них изображён. Когда я собирала выставку «Друзей моих прекрасные черты», на мгновение почувствовала себя пазлом. Каждый портрет — это кусочек моей жизни.

— Люди уходят, портреты остаются. Холодок по спине не пробегает, когда видите тех, кого на этом свете уже нет?

— Нет. Наоборот, такое чувство, будто меня завернули в тёплое одеяло и прижали к такому любящему сердцу, которого не было даже у моей мамы. Я иначе отношусь к смерти. В духе мы всегда живы и вместе. Творим мы в духе, поэтому нет разрыва между живыми и мёртвыми. Поэтому я могу общаться и с Пушкиным, и с Иисусом Христом.

— А как вы относитесь к своим фотоизображениям, сделанным другими?

— Если меня фотографирует профессионал, то вполне спокойно. У меня было несколько таких фотосессий. Зато у меня нет семейных фотоальбомов, и я никогда не делаю снимки на память. Почему? Фотография для меня не просто стоп-кадр, где отражены мгновения жизни. Фотография — это я, моё тело, мой разум, мои руки и вся моя сущность.

— Вы называете себя проводником времени. Вы верите, что ваши снимки помогут понять ход истории, затронут струны души? Поколение сейчас другое: мне кажется, молодёжь стала прагматичнее, жёстче.

У мастера нет мелочей

— Часто задаюсь вопросом, что происходит с миром, с нами. Точного ответа не знаю. Вижу, что идёт блокада на уровне чувств. В Иркутске восстановлено много храмов, но, вместе с тем, увеличивается и число алкоголиков, наркоманов, преступников. Есть ли выход? Есть. Это божественный закон Прощения. Когда две стороны искренне прощают друг друга, то негативное событие исчезает. На Земле же историю пишут победители, которым не интересны стенания и вопли побеждённых.

— Есть такая фраза: чтобы нарисовать корову, европейскому художнику достаточно её увидеть, японцу нужно ею стать. Вам какой подход ближе?

— Карлос Кастанеда писал, что в нас есть информация, позволяющая нам становиться водой, землёй, деревом, птицей, рыбой и так далее. И сказочные превращения — это вовсе не сказки. Просто мы забыли, как это делается. У меня была забавная ситуация: как-то прихожу к друзьям, сажусь на кухне на табуретку, кладу руки на стол, опускаю глаза и… чётко вижу поверхность стола, вижу плоскость табуретки, вижу пол, но не вижу себя. Или ещё был случай. Как-то с журналисткой были в Листвянке. Шёл дождь. Снимать, естественно, я ничего не могла. Зашли в кафе. Я говорю: «Через пять минут мне нужно солнце». Так и получилось. Мне ближе взгляд японского художника.

— Поскольку вы близки с природой, у вас не было желания уйти в лес и жить отшельницей?

— Зачем? Отшельники или те, кто уединяется в монастыре, это слабые люди. Им не хватает сил противостоять мирским соблазнам.

— А как вам удаётся противостоять соблазнам? Не губит ли в вас город творца? Как вы защищаетесь от негатива?

— Не в обиду будет сказано, но я не читаю газет. У меня от них руки болят — негативная информация «не усваивается». Сложно бывает ездить в транспорте — садишься в кресло и уже знаешь, кто здесь ехал до тебя, что у него болит. Тяжело находиться среди большого количества людей — городская среда довольно агрессивна… После съёмок концерта рок-музыки месяц мучаюсь от болей в позвоночнике. Зато невероятное блаженство оказаться на Ольхоне. Здесь я окунаюсь в общение с чистой энергией стихий. Распахиваю своё сердце. И чувствую, как ко мне приковано внимание. Меня начинают рассматривать, взгляд проникает глубоко-глубоко, так что все мои мысли и чувства обнажены. В этот момент у меня нет страха, на меня не давят прежние ошибки. Такое состояние называется гармонией.

— В начале своего пути художник работает ради себя, потом для публики и, наконец, ради денег. Вы на каком этапе?

— Я не купаюсь в золоте и роскоши. Я не могу себе позволить даже цифровой аппарат. Мой неизменный спутник — плёночный «Никон». Я вечный художник. Обо мне ходит легенда, будто я дорогой, элитный фотограф. Ко мне стесняются обращаться обычные люди. Если всё-таки случается так, что человек на мне «звёзд не рисует», я с удовольствием общаюсь с ним через объектив. Несмотря на мою известность, я не стесняюсь обычной работы. Что бы я ни делала — проявляла свои или чужие плёнки, печатала любые фотографии, что бы я ни снимала, — я всегда использую себя по максимуму. При этом всегда и всем говорю: «У мастера нет мелочей».