Иркутский Сократ. Философ Феликс Козьмин рассказал, как «делать себя»
Его называют иркутским Сократом. Возможно, за то, что с юности увлёкся античной философией, которой и занимается по сию пору. А может, за внешнее сходство: невысокий, крепко сбитый, характерный «нос уточкой», убрать очки и бородку — ну просто вылитый древнегреческий мудрец, испивший отравленной цикуты и прославившийся в веках.
Феликс Евграфович Козьмин — не просто философ, культуролог, преподаватель университета. Он мастер «повивального искусства», майевтики — так называют редкую способность побуждать людей к духовному развитию. Главный его инструмент — мудрое слово.
О «человеке на корточках»
— Философия потеряла сейчас то прикладное значение, которое имела, например, в античные времена, перестала быть инструментом познания мира. Какой в ней смысл сейчас для современного человека?
— Как и в античности, философия во все времена кому-то служила: в средние века — религии, позже выполняла «идеологическую задачу». То её превращали в инструмент какой-то политической силы, то в орудие «победившего класса». В античности же она была личностной позицией человека, который пытается как-то в этом мире сориентироваться, выбрать свой вариант существования. И на сегодняшний день философия вернулась к тому же — стала личностной. Я немного увлекаюсь фотографией, так вот у меня есть один фотомотив — «человек на корточках». Смотрю: сейчас довольно часто люди присаживаются на корточки. Это так похоже на публичное отправление нужды… В такую позицию садятся, к примеру, наркоманы под кайфом или преступники — располагаясь таким образом, легче падать, не расшибёшься. Мне кажется, что «человек на корточках» — образно говоря, это состояние атомизации, бесцельности существования.
Если у тебя есть цель — ты двигаешься, выходишь из состояния прострации. Философия пытается каким-то образом помочь человеку это сделать. Нужен целостный взгляд на мир, а исходя только из своего «я», это сделать невозможно — нужно опереться на опыт предшественников. Недавно слушал интервью Бориса Гребенщикова, в котором он говорит, что «читать не обязательно — осёл в библиотеке умнее не станет». Но, собственно, как ещё мы можем приобщиться к мудрости? Хорошо: он может в Тибет слетать, пообщаться там. А среднестатистический человек не может себе такого позволить. Ему-то что делать? Только приобщаться к мудрости через книги. Просто общения для этого мало.
Читать — что у доменной печи стоять
— Приобщаться к мудрости через текст, поглощать то, что придумали другие — это ведь лёгкий способ подняться из состояния «на корточках».
— Ну, чтение настоящего текста, который меняет тебя, — очень тяжёлая работа, как у доменной печи стоять. Поэтому, может, люди утратили вкус к серьёзной книге. Образно говоря, есть река жизни, а есть река забвения. И чем больше ты пьёшь из реки забвения, тем ты больше дуреешь. И тексты забвения тоже встречаются. Одна современная писательница говорит: «От того, что люди не читают классическую литературу, они хуже не становятся». Но ведь и лучше не становятся! Тебя научили читать, привычка есть, вот и поглощаешь тоннами литературу, в которой и «жизнь-то не ночевала». А вот Достоевского спокойно на ночь не почитаешь, и в этом смысле ты попадаешь в крепкие руки, прикасаешься к жизни, приобретаешь стойкость. Эти алмазы трудно добывать, но они того стоят.
Настоящий текст — един.ственный вариант, с помощью которого можно выйти из забвения. Другое дело, что в современном мире он стал опасен. Потому что текст — документ, который может привести тебя либо к славе, либо к концентрационному лагерю. У нас в стране за слово можно было «загреметь» в места не столь отдалённые.
Известность как критерий
— Но сейчас произошло обесценивание текста, он стал не опасен — в этом море слов трудно найти крупицу истины.
— У меня был знакомый, который говорил так: если о человеке знает только папа и мама — ты можешь пройти мимо него, если о человеке говорит его работа, коллеги — уже стоит к нему присмотреться, но если человек что-то сделал, написал, стал известным, а если ещё и в мировом масштабе, — он стоит твоего пристального внимания. Такой критерий избирательности — а как, собственно, этот человек из безвестности вышел? Это интересно. Также и с текстами. Нужно искать своё. Вот, к примеру, Адабашьян говорит: «Я каждый год перечитываю роман Толстого «Война и мир». В чём причина таких возвратов? Это попытка не потерять некий «уровень высоты».
— А у вас есть книга, с которой вы сверяете свою жизнь?
— Есть автор, к которому я возвращаюсь все время — Пауль Тиллих. А ещё — Мамардашвили, Бибихин, Аверинцев, Лосев.
Мода на усилия
— Основной «предмет», которым занимается философия, как известно, человек. В чём вы видите главную проблему наших современников?
— В утрате коммуникации — с внешним миром, с собой. Человек воткнул наушники, врубил плеер — и всё, он отрезан от мира. Он заместил чем-то своё собственное существование, он не общается с самим собой. Идет утрата внутреннего мира. И человек начинает реагировать, как амёба — точечно, поверхностно… Каждый из нас пытается выжить во внешнем мире, и больше шансов у глубокого человека — он более стойкий, у него есть стержень. Если у тебя есть идеалы, тебя не собьёт с пути ни харизматичный вождь, ни кто другой. Есть у меня знакомый, который говорит: «Ну почему сейчас нет войны? Так бы пошёл воевать — там всё ясно: есть цель, есть враг, есть вождь…». Но ведь навязанные другими цели могут быть не только ложными, но и саморазрушительными.
Должна быть мода на усилия, на работу над собой. К примеру, греки имели моду прославляться какими-то положительными деяниями. Вот мода на такую позитивную известность личностного характера — это очень хорошо.
— Вы ведь увлекаетесь фотографией, у вас было несколько выставок в Иркутске. С чем связано это хобби?
— Я ещё в школе фотографией занимался, семью, друзей снимал по-любительски. А года три назад понял, что необходимо это делать как-то по-другому. Есть такие вещи, которые можно выразить только визуально. И это касается именно человеческих состояний. Фотоаппарат позволяет мне снова и снова видеть людей, мимо которых мы часто проскакиваем. Ведь фотография — изъятие человека из беспамятства, из реки забвения.
— О вас говорят: наш иркутский Сократ. Так вас назвал один знаменитый француз. Глядя на вас, не могу не согласиться с этим сравнением.
— Ну, или «маленький Сократ», «микро-Сократ». Когда меня сравнивают с ним, я всегда напоминаю: Сократ плохо кончил.
Сам себе скульптор
— Так ведь чаша цикуты — был его свободный выбор.
— Конечно. Сократ — это рубежная фигура античной философии, и не случайно вся она делится на досократовскую и послесократов.скую. Почему он актуален во все времена? Потому что Сократ говорит о том, что человек должен делать сам себя. Отец у него был скульптор, и как скульптор отсекает от глыбы мрамора всё лишнее, получая шедевр, так и человек должен сформировать себя, построить себя согласно какому-то нравственному идеалу. И без золотого правила нравственности — поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой, — всё рассыпается. Безнравственность делает человека мёртвым. Что значит делать себя? Постоянно преодолевать в себе страхи, лень, незнание, выходить из какого-то неактуального состояния. Такого человека не собьёшь с ног никакими социальными катаклизмами. Сократ говорил и о другой стороне вопроса — о майевтике, «повивальном искусстве» — способности натолкнуть человека на какое-то развитие, помочь ему родиться во второй раз. Вообще, человек рождается трижды: первый раз — как тело, второй — как существо, обладающее способность к социальному взаимодействию, и третий раз — как личность с идеалами. Сейчас «общим местом» стал призыв «полюби меня таким, какой я есть». А если человек ленив, некоммуникабелен, недоразвит — мы всё равно должны любить его? Не думаю. Ты встань сначала на дорогу развития, начни бороться за себя, меняйся — и тебя будет за что любить.
— Говорят, что когда вы были в Париже, то простояли в Лувре рядом с картиной Джоконды больше часа.
— У нас там было мало времени — всего три дня. Ясно, что за такое время невозможно много увидеть. Особенно в Лувре. Поэтому я выбрал для себя то, что хотел посмотреть. Я пришел в зал Леонардо да Винчи и стал смотреть на Мону Лизу. Ведь каждая достойная вещь требует того, чтобы в неё всмотрелись. Она не открывается мгновенно. И у меня было ощущение, что не я на неё смотрю, а она на меня — я у неё в гостях и она меня изучает. У меня ещё один раз такое ощущение было в Ферапонтовом монастыре с иконой Николая Угодника кисти Дионисия. Было чувство, что перед тобой не просто картина, а что-то цельное, обладающее жизненной силой.
— Многие считают, что можно измениться, переезжая с места на место. Отчасти именно поэтому идёт этот пресловутый «западный дрейф». У вас не было желания уехать из Иркутска?
— В наше время совершенно необязательно переезжать куда-то. Для духовного общения и интеллектуального развития можно обойтись книгами, Интернетом. Можно и здесь стать великим человеком и там, куда ты уехал, ничего не добиться. Все зависит от того, стал ли ты личностью, поднялся ли «с корточек», выпрямился ли. Собственно, к этому и нужно стремиться, а не к смене географии.
