Зима, беда и нищета
Новый роман Юрия Арабова вышел в свет на Николу зимнего. (Несомненно: случайность. Хотя икона святителя Николая в центре действия. От нее и чудо.)
Лаконичная, умная и печальная книга Арабова — о подвижничестве ХХ века. А также о предчувствии времен, когда «церкви снова будут полны, но ходить в них станет вредно для души».
В сюжете — 1956 год. Город Гречанск, «зимою и бедою одержимый» (по старинной житийной формуле). Комсомольская пьянка в слободской избе — с трофейной гармошкой, роком на рентгенопленках, разносом в щепу материнских икон. И чудо: лихая девица Татьяна столбенеет с образом в руках.
Слухи ползут. Беспокойная советская держава начинает принимать меры.
Вокруг остолбенелой Татьяны топчутся последний в городе священник — измученный отец Андрей, областной журналист (страшно сказать, знающий наизусть Гумилева), губернский архиерей… и сам Н.С. Хрущев напоследок.
«Обмахиваясь шляпой, словно веером, Хрущев миновал испуганную группу бледных, как смерть, чиновников и подошел к горожанам, которых он заочно старался полюбить, хотя с души воротило.
— Здравствуйте, товарищи, — сказал им радушно Никита Сергеевич. — Нет ли среди вас инока-девственника?
— Спичек в городе нет!.. — выкрикнул кто-то из толпы. — Соли и сахара!..
— А мясо? — спросил их Хрущев.
— Какое мясо?! — тут толпу прорвало, и все заголосили. <…>
Никита Сергеевич бегло осмотрел их. Люди как люди, даже слегка симпатичные, только серые лица измождены какой-то нездешней болью».
За сутулыми плечами священника и фетровой шляпой генсека проступают главные персонажи романа: Зима и Беда. И Нищета. И Время, и Пространство.
Послевоенная Россия снята в прозе Арабова медленным рапидом. Крупным планом. Очень пристально. Жизнь здесь — испытание. Мытарство в каком-то неучтенном земном кругу преисподней. Все страстотерпцы. А праведников нет: время и пространство плющат души наглухо. Чудом становится милосердие.
Но об этом чуде в палате уездной психиатрички уж точно не узнает никто.
Мир разбитых фонарей, оловянных ложек, обжигающих губы (до алюминия еще надо дожить, он будет великим благом)… мир страшных уездных больниц, таких же страшных ботинок и вагонов, тракторов на церковных погостах, керосина и клюквенного отвара — от вшей… мир бедности столь отчаянной, что она становится экзистенциальной категорией бытия, как рельеф и климат.
Это бытие нации определило ее сознание на полвека вперед. Натурально, не из гоголевской шинели — из ватника 1956 года вышло наше собственное время.
Слишком лаконичный для эпоса России ХХ века, короткий роман Арабова кажется этюдом к нему. Но этюдом, прописанным с полной мерой тщания. Как ветки над Генисаретским озером на малых полотнах Александра Иванова.
