Кто здесь нормальный?

Если судить по ситуации с русским языком и языковой нормой, государство Российское только-только создается. Мы будто находимся на той же стадии национального строительства, что и Франция.

в XVII веке, когда опекаемая королями и кардиналами Академия выпустила свой первый словарь, или Англия в XVIII веке, когда был кодифицирован «стандартный английский», или Германия начала XIX века, когда был создан «высокий немецкий».

Литературный русский создавался и кодифицировался не позже большинства других европейских языков — начиная с XVIII века. Наша страна уже несколько раз проходила через горнило дискуссий о языковой норме. Причем каждый раз знаменовали они переломные исторические периоды. Достаточно вспомнить, что Институт русского языка им. В. В. Виноградова был создан в военном 1944 году! Именно этот институт в 40–50-е годы определил высокое — до последнего времени — качество русской массовой грамотности и российского языкознания.

В том, что язык меняется, трагедии нет: Лев Толстой сказал бы, что надо выработать в себе «ширину понимания вещей», мы же сейчас скорее за «широту».

Но какова бы ни была широта наших взглядов, ясно, что языковая норма — это государственное дело. Необходимое ядро языковой политики. Отсюда происходит и стандартный школьный язык, и язык прессы, государства, судов. Сейчас национальное языковое единство не обязательно утверждать мечом, как во времена крестовых походов французской монархии против Прованса.

Где-то, как во Франции, изменение нормы обсуждается академией и принимается напрямую законами республики. Где-то, как в Англии, достаточно традиционного авторитета словарей и грамматик двух крупнейших университетов и общего школьного стандарта.

Норма меняется: в консервативной Великобритании последняя редакция Оксфордского словаря вышла в 1993 году, а перед этим — в 1933-м. В постоянно революционной Франции точечные изменения языкового стандарта принимаются законом чуть ли не каждый год. Языковая норма вечно критикуется с классовых, научных, идеологических и любых других позиций. Она постоянно нарушается и в литературе, и в речевой практике. Но при этом, если страна и культура все-таки планируют продолжать жить в истории, норма, санкционированная и утверждаемая государством, должна существовать.

Сейчас мы в очередной раз проходим классический этап обсуждения языковой нормы в условиях ее отсутствия — с обычной дискуссией между пуристами-консерваторами, которые выступают за очищение исконного языка, и модернизаторами, которые выступают за официальное признание новых языковых явлений. Но когда-то в роли пуристов, противников искажений и заимствований, выступали такие великие люди, как Владимир Даль, а сейчас, к сожалению, в основном не очень грамотные люди.

А лучшие российские ученые с исследовательским азартом только наблюдают революцию в русском языке. Что ж, в этом и есть основной интерес ученого. Особенно когда нет ясного и прямого запроса на другую работу — не просто на изучение динамики языка, а на созидание и фиксацию приемлемой нормы.

Такая норма никогда не бывает совсем уж консервативной: «риэлтор» — или «риелтер» — в каком-то (но непременно одинаковом) виде должен войти во все словари, а вот красивое древнее «радение» вряд ли украсит собой язык современных чиновников. Но совершенно непонятно, так ли уж прижилось слово «озвучивать» — в смысле не мультфильм, а, к примеру, программу правительства.

Все-таки норма должна быть разумно-консервативной, чтобы не уничтожить остатки школьной грамотности и не увеличить разрыв между языком детей и языком классической литературы, как произошло в Китае в результате последнего упрощения иероглифов.